Стихи Фарука Нафыз Чамлыбель. Перевод Алексея Шиванова

Перевод с турецкого: А.Шиванов ©® 2014 г.

Фарук Нафыз Чамлыбель

 

СТЕНЫ ПОСТОЯЛЫХ ДВОРОВ

 

Вот щелкнул кожаный хлыст и конь вороной заржал,

И вздрогнул под путником  заснувших  рессор металл,

Когда повозка с места отправилась в дальний  путь,

Лишь караван-сараи успели в глазах  мелькнуть..

Еду, чуя  чужбины дух  всем существом души,

Через Улукышлу,  в даль   Анатолийской   глуши.

Первая боль разлуки как первая же  любовь!..

А между тем  теплеет: сердце  калит мою  кровь.

В желтых красках всё -  небо, почва,  лесов нагота;

Сзади теснятся  вершины  Тóросского хребта,

Впереди  зимний пейзаж  блёклых предгорных равнин;

Слышится жалобный  скрип колес, только он один.

Своими космами ветер вяжет  нас по рукам;

В гору пошла дорога,  и  конь приналег слегка,

Лишь тихий посвист  едва слетает  с губ ямщика,

Великий  в безмолвии  край проезжаем пока.

Посвист протяжный, сродни ему   серпантин дорог -

Под толкотню облаков и  прохладный ветерок -

Будто  змея  на миг,  в готовности к долгому сну,

Приподняв голову,  вслушивается в  тишину …

Вот и спустились в долину, холмы – позади.

Дождь, а скорее изморось,  вдруг возьми да пойди;

Светятся  наши лица  вечных равнин  белизной,

С горизонтом связаны все мы   дорог полосой.

Чужбина меня  влекла    каждым изгибом  пути,

Конца ему  в  глади  бескрайней едва ли найти!...

Вокруг ни деревни нет,  ни единой постройки,

Путь  внушает нам мысль о бренности жизни горькой.

Лишь иногда – всадник да с ним  пеших пара встречных;

Вкривь и вкось камень дорожный  уложен  навечно,

Так что  колеса   как бы  молвят что-то дорогам,

А они,   вдаль устремясь,  вздрагивают немного…

Колес  монотонный  звук  объял  мое существо.

Что нужно для сна в пути: миндер  –  больше  ничего;

Вдруг тряхнуло  арбу – очнулся от долгого сна:

по бездорожью, водой размытому,  шла  она.

Прямо по ходу  как крепость  Нигде возвышался,

Справа от нас  колокольчика звук раздавался,

Мимо  тяжко  прошел  караван верблюдов  немал,

Местный двор постоялый в развалинах весь стоял.

Сумерки обволокли всё - и вблизи, и вдали.

Распрягли лошадей, и внутрь мы подворья вошли.

Словно ища панацеи  ранам своей  души,

Странники собрались и сидят  в подворья тиши.

Все уголки отчизны были представлены здесь -

Выпало на чужбине вокруг очага присесть.

Лишь на секунду блеснув,  тут же тускнеют глаза,

Сникают странники  - спазм в горле, скупая слеза...

Лица   избороздил  закопченной лампады свет

Сеткой морщин от грусти, а не от прожитых лет.

Начали расплываться лиц черты,  линии глаз,

Тонул в них конкретной жизни трогательный рассказ…

К нарам  впритык   стояла  мрачная с виду стена -

Буквами  вся и   вязью  полностью    испещрена.

Сколько же бренных жизней свой  здесь оставило след:

Частушки,  срамные рисунки  – чего только  нет!..

Силясь заснуть пораньше,  грустный тот день скоротать,

Взглядом своим  обвожу  настенных надписей  рать.

Вдруг на глаза  попалось четверостишье одно -

Словно  писано кровью,  ярко  алело оно.

Каракули странные, будто в стихах привет;

Ко мне обращается мне не известный поэт:

«В разлуке с  Кынадагы прошло уже десять лет,

Свидания с домом  и  с любимой все нет и нет.

Мотает меня судьба с одной границы  к другой,

Не дав мне сорвать цветок в саду  любови земной».

Ниже дата: восьмое марта, год – тридцать седьмой,

Вместо подписи снизу – кусочек  стены пустой.

Судьбу не гневи, приятель, время не трать на сны:

Теперь уже нет ни границ, ни казарм, ни войны.

Весну свой жизни – мол, всуе  ушла – не кляни

Любимой твоей не грех узнать про славные дни!..

Утром ни свет ни заря  отправились снова в путь:

На выдохе -  пар  со льдом,  в марте тут холодно – жуть!

Заря занималась,  почти поджигая дали,

Когда мы  окраину города  проезжали…

День, не успев войти в раж,   гаснет за облаками;

Издалека курганы  кажутся  нам горами.

Встречные   караваны  грузно   плывут мимо нас,

Старенькие подворья, что помнят свой звездный час...

Пути  словно нет конца,  но вот, наконец, предстал

Между двумя  горами затерянный перевал.

Жесткий ветер-пойраз до костей меня пробирал,

Так что, когда  спустились, радость я  еле сдержал.

Места, что уже прошли,  с осенью были в ладах,

А перед нами – снега, лежащие на полях.

Границей был перевал между летом и зимой,

Последняя буря здесь  ломала убор лесной.

Арба   наша жадно продолжала путь поедать,

Принялся ветер  вкруг нас снежные хлопья метать.

Все погрузилось в бело-темный хаос, поверьте,

Не отличался снег от  белых осадков смерти.

В душе  желанье одно  –   до села дотянуть бы…

«А вот Араплыбели!», -  кричит погонщик арбы.

Бог  бережет пусть того, кто стрянет в пути лихом!

Свой  перегон завершив, в подворье коней ведем.

Приехавши раньше нас,  четыре на вид земляка,

Ноги поджав под себя,  сгрудились у  очага -

Потрескивает в огне  хворост,  для жизни хорош! -

Байки плетут о волках и о разбойниках то ж…

Глаза застилает мне густая сна пелена.

Стена игрою огня вычурно  расцвечена;

В свечении этом  -  стих просматривается вдруг,

И он  добавляет мне  немало сердечных мук:

«Хоть и жжет мою душу вновь о любимой мечта,

Мне не под силу совсем уж  гор этих высота,

Я неприкаянный путник, как пожелтевший лист,

И несет меня ветер вдаль под заунывный свист».

Назавтра  небо светло, горизонт  радует глаз.

Повозка тронулась в путь под блики солнечных страз.

На этом чужом пути, что влек наугад  меня,

Три времени года мне увидеть пришлось в три дня.

Вот, наконец,  Инджесу, подворье нашли с трудом;

Сморил нас далекий путь,  заснули мы сладким сном.

Под утро вскочил от кошмара - будто смерть пришла,

В глаза бросилась надпись - душу мою обожгла:

«Меня, бедолагу, прозвали  Керем,

А мою Аслы затравили совсем,

Туберкулез - вот имя этому злу,

Я из Мараша Сатылмыш Шейхоглу».

Твои откровенья эпиграфом кажутся мне,

Боюсь, на чужбине остался   ты не на коне;

Эй,  Шейхоглу из Мараша, жертвенный пилигрим,

Горе тебе, коль уступил этим горам крутым,

Хоть много таких, как ты, не вернувшихся домой,

Разбойникам или волкам отдавших живот свой!..

Прежде чем на Эрджийес пошла повозка наша,

Спросил я ханджи: «Ты знал Шейхоглу из Мараша?»

Тоскливо промолвил он  и глаз своих не отвел:

«Живым он в подворье прибыл, на днях мертвым ушел!»..

Сквозь слезы встают картины дальнейшего пути,

По которому Шейхоглу не довелось пройти:

Горькая весть пронзила сердце мое навылет…

С тех пор миновало уже множество зим и лет -

Вздрагиваю, когда в пути вижу подворья свет:

Сколько таит в себе он терзаний людских и бед!

Эй, старые дороги во все концы отчизны,

По сгинувшим в чужбине справляющие тризны!

Эй, старых подворий стены – в надписях странных сплошь -

Обливается кровью сердце,  когда их прочтешь!..

 

Faruk Nafiz ÇAMLIBEL

 

HAN DUVARLARI

 

Yağız atlar kişnedi, meşin kırbaç şakladı,

Bir dakika araba yerinde durakladı.

Neden sonra sarsıldı altımda demir yaylar,

Gözlerimin önünden geçti kervansaraylar...

Gidiyordum, gurbeti gönlümle duya duya,

Ulukışla yolundan Orta Anadolu'ya.

İlk sevgiye benzeyen ilk acı, ilk ayrılık!

Yüreğimin yaktığı ateşle hava ılık,

Gök sarı, toprak sarı, çıplak ağaçlar sarı...

Arkada zincirlenen yüksek Toros Dağları,

Önde uzun bir kışın soldurduğu etekler,

Sonra dönen, dönerken inleyen tekerlekler...

Ellerim takılırken rüzgârların saçına

Asıldı arabamız bir dağın yamacına.

Her tarafta yükseklik, her tarafta ıssızlık,

Yalnız arabacının dudağında bir ıslık!

Bu ıslıkla uzayan, dönen kıvrılan yollar,

Uykuya varmış gibi görünen yılan yollar

Başını kaldırarak boşluğu dinliyordu.

Gökler bulutlanıyor, rüzgâr serinliyordu.

Serpilmeye başladı bir yağmur ince ince.

Son yokuş noktasından düzlüğe çevrilince

Nihayetsiz bir ova ağarttı benzimizi.

Yollar bir şerit gibi ufka bağladı bizi.

Gurbet beni muttasıl çekiyordu kendine.

Yol, hep yol, daima yol... Bitmiyor düzlük yine.

Ne civarda bir köy var, ne bir evin hayali,

Sonunda ademdir diyor insana yolun hali,

Arasıra geçiyor bir atlı, iki yayan.

Bozuk düzen taşların üstünde tıkırdıyan

Tekerlekler yollara bir şeyler anlatıyor,

Uzun yollar bu sesten silkinerek yatıyor...

Kendimi kaptırarak tekerleğin sesine

Uzanmış kalmışım yaylının şiltesine.

Bir sarsıntı... Uyandım uzun süren uykudan;

Geçiyordu araba yola benzer bir sudan.

Karşıda hisar gibi Niğde yükseliyordu,

Sağ taraftan çıngırak sesleri geliyordu:

Ağır ağır önümden geçti deve kervanı,

Bir kenarda göründü beldenin viran hanı.

Alaca bir karanlık sarmadayken her yeri

Atlarımız çözüldü, girdik handan içeri.

Bir deva bulmak için bağrındaki yaraya

Toplanmıştı garipler şimdi kervansaraya.

Bir noktada birleşmiş vatanın dört bucağı,

Gurbet çeken gönüller kuşatmıştı ocağı.

Bir pırıltı gördü mü gözler hemen dalıyor,

Göğüsler çekilerek nefesler daralıyor.

Şişesi is bağlamış bir lambanın ışığı

Her yüzü çiziyordu bir hüzün kırışığı.

Gitgide birer ayet gibi derinleştiler

Yüzlerdeki çizgiler, gözlerdeki çizgiler...

Yatağımın yanında esmer bir duvar vardı,

Üstünde yazılarla hatlar karışmışlardı;

Fani bir iz bırakmış burda yatmışsa kimler,

Aygın baygın maniler, açık saçık resimler...

Uykuya varmak için bu hazin günde, erken,

Kapanmayan gözlerim duvarlarda gezerken

Birdenbire kıpkızıl birkaç satırla yandı;

Bu dört mısra değil, sanki dört damla kandı.

Ben garip çizgilere uğraşırken başbaşa

Raslamıştım duvarda bir şair arkadaşa;

"On yıl var ayrıyım Kınadağı'ndan

Baba ocağından yar kucağından

Bir çiçek dermeden sevgi bağından

Huduttan hududa atılmışım ben"

Altında da bir tarih: Sekiz mart otuz yedi...

Gözüm imza yerinde başka ad görmedi.

Artık bahtın açıktır, uzun etme, arkadaş!

Ne hudut kaldı bugün, ne askerlik, ne savaş;

Araya gitti diye içlenme baharına,

Huduttan götürdüğün şan yetişir yârına!...

Ertesi gün başladı gün doğmadan yolculuk,

Soğuk bir mart sabahı... Buz tutuyor her soluk.

Ufku tutuşturmadan fecrin ilk alevleri

Arkamızda kalıyor şehrin kenar evleri.

Bulutların ardında gün yanmadan sönüyor,

Höyükler bir dağ gibi uzaktan görünüyor...

Yanımızdan geçiyor ağır ağır kervanlar,

Bir derebeyi gibi kurulmuş eski hanlar.

Biz bu sonsuz yollarda varıyoruz, gitgide,

İki dağ ortasında boğulan bir geçide.

Sıkı bir poyraz beni titretirken içimden

Geçidi atlayınca şaşırdım sevincimden:

Ardımda kalan yerler anlaşırken baharla,

Önümüzdeki arazi örtülü şimdi karla.

Bu geçit sanki yazdan kışı ayırıyordu,

Burada son fırtına son dalı kırıyordu...

Yaylımız tüketirken yolları aynı hızla,

Savrulmaya başladı karlar etrafımızda.

Karlar etrafı beyaz bir karanlığa gömdü;

Kar değil, gökyüzünden yağan beyaz ölümdü...

Gönlümde can verirken köye varmak emeli

Arabacı haykırdı "İşte Araplıbeli!"

Tanrı yardımcı olsun gayrı yolda kalana

Biz menzile vararak atları çektik hana.

Bizden evvel buraya inen üç dört arkadaş

Kurmuştular tutuşan ocağa karşı bağdaş.

Çıtırdayan çalılar dört cana can katıyor,

Kimi haydut, kimi kurt masalı anlatıyor...

Gözlerime çökerken ağır uyku sisleri,

Çiçekliyor duvarı ocağın akisleri.

Bu akisle duvarda çizgiler beliriyor,

Kalbime ateş gibi şu satırlar giriyor;

"Gönlümü çekse de yârin hayali

Aşmaya kudretim yetmez cibali

Yolcuyum bir kuru yaprak misali

Rüzgârın önüne katılmışım ben"

Sabahleyin gökyüzü parlak, ufuk açıktı,

Güneşli bir havada yaylımız yola çıktı...

Bu gurbetten gurbete giden yolun üstünde

Ben üç mevsim değişmiş görüyordum üç günde.

Uzun bir yolculuktan sonra İncesu'daydık,

Bir handa, yorgun argın, tatlı bir uykudaydık.

Gün doğarken bir ölüm rüyasıyla uyandım,

Başucumda gördüğüm şu satırlarla yandım!

"Garibim namıma Kerem diyorlar

Aslı'mı el almış haram diyorlar

Hastayım derdime verem diyorlar

Maraşlı Şeyhoğlu Satılmış'ım ben"

Bir kitabe kokusu duyuluyor yazında,

Korkarım, yaya kaldın bu gurbet çıkmazında.

Ey Maraşlı Şeyhoğlu, evliyalar adağı!

Bahtına lanet olsun aşmadınsa bu dağı!

Az değildir, varmadan senin gibi yurduna,

Post verenler yabanın hayduduna kurduna!..

Arabamız tutarken Erciyes'in yolunu:

"Hancı dedim, bildin mi Maraşlı Şeyhoğlu'nu?"

Gözleri uzun uzun burkuldu kaldı bende,

Dedi:"Hana sağ indi, ölü çıktı geçende!"

Yaşaran gözlerimde her şey artık değişti,

Bizim garip Şeyhoğlu buradan geçmemişti...

Gönlümü Maraşlı'nın yaktı kara haberi.

Aradan yıllar geçti işte o günden beri

Ne zaman yolda bir han rastlasam irkilirim,

Çünkü sizde gizlenen dertleri ben bilirim.

Ey köyleri hududa bağlayan yaşlı yollar,

Dönmeyen yolculara ağlayan yaslı yollar!

Ey garip çizgilerle dolu han duvarları,

Ey hanların gönlümü sızlatan duvarları!..

 

«Ангел мой»

Перевод с турецкого: А.Шиванов ©® 2014 г.

Annesi dün Zeynebe
"Melek yavrum!" diyordu
İşitince bu sözü
Kız merak etti  sordu:

-Melek yavrum ne demek?
Doğrusu anlamadım.
Melek kanatlı olur;
Hani benim kanadım?

Cevap verdi annesi:
- Üç yavrum daha vardı
Onlar kanatlanarak
Elimden uçmuşlardı.

Hepsi yalnız bıraktı
Bu talihsiz kadını
Bari sen uçma diye
Kopardım kanadını!

«Ангел мой!», - сказала мать,
Свою дочь Зейнеп зовя.
Дочка, силясь  вмиг  прогнать
Прочь  сомнения червя,

«Кто такие -  ангелá?», -
Задала вопрос в ответ, -
«Ведь у них по два крыла -
У меня же крыльев нет!»

Был таков ответный сказ:
«Трое деточек  - давно -
Оперились и тотчас
Дом покинули родной

И оставили меня
в одиночестве страдать...
Так что мне, увы, пришлось
твои крылья оторвать!»…

Об авторе:

Фарук Нафыз Чамлыбель (тур. Faruk Nafız Çamlıbel; 18 мая 1898, Стамбул — 8 ноября 1973, Стамбул) — турецкий поэт, педагог, журналист и политик.    Учился на медицинском факультете; не закончив его, занялся поэзией.  Был дружен с Назымом Хикметом.

Ф.Чамлыбель - представитель  литературного течения  «Милли джереян эдебияты».  В первый период своего творчества он, как и многие другие, видел «национальность» прежде всего в языке и поэтической форме. Приняв национальную метрику стиха «хедже везни», он однако не бросил и арабской стихотворной метрики «аруз», бывшей основной в турецкой литературе предыдущих эпох. Сохраняя приверженность «арузу» наряду с «хедже»,  поэт  употреблял их в зависимости от тематики стихотворения.

Начальный период творчества характеризуется любовно-лирическими стихами, в которых поэт воспевал женщин в своеобразном сказочном стиле, но и в этом Фарук не всегда был оригинальным, обнаружив яркое влияние Дженаба Шехабеддина, особенно Яхья Кемаля и некоторых французских поэтов-импрессионистов. В тот период социальные темы его не интересовали.

Второй период творчества Фарука коренным образом отличается от первого. Место красавиц и легендарных девушек в его стихах занимают отверженные, беспризорные, бедняки-крестьяне и т. п. Обращаясь к своему несуществующему сыну, Фарук говорил: «Я счастлив, что ты не родился и не будешь рожден, чтобы быть рабом». Вместе с тем для творчества того периода характерен пессимизм, толкающий его даже к мыслям о самоубийстве.  В том периоде своего творчества он уже далёк от подражания другим; он всё более укреплял и развивал свой стиль и становился оригинальным поэтом. Его язык ясен и вполне понятен широким массам читателей.

Ф.Чамлыбелю не была чужда и драматургия:  он перевёл с французского несколько пьес и сам создал шесть драматургических произведений. В своей драме в стихах «Джанавар» (‘Зверь’) он, в частности, показал борьбу между обогащающимся ‘кулаком’ (toprak ağası)  и беднеющим фермером-арендатором (çiftçi), причём симпатии поэта на стороне последнего.  Также  является автором двух романов.    Сборник «Стены постоялого двора» вышел в 1969 году.